Надежда занимает одно из центральных мест в психологической науке и рассматривается в связи с мотивацией, эмоциональным благополучием и стратегиями совладания со стрессом. В психологии существуют разные подходы к её определению. Например, Мартин Селигман, представитель позитивной психологии, рассматривает надежду как важнейший компонент психологического благополучия и одну из базовых «сильных сторон» личности, способствующих ощущению счастья и достижению жизненного успеха [1].

Американский психолог Чарльз Снайдер в рамках разработанной им «теории надежды» трактовал надежду как когнитивный процесс, позволяющий человеку достигать поставленных целей, преодолевать трудности и повышать качество жизни. Согласно его подходу, надежда представляет собой сочетание целенаправленности (способности формулировать цели) и стратегического мышления (умения находить пути их достижения).

Снайдер определял надежду как позитивное мотивационное состояние, основанное на взаимодействии трёх ключевых компонентов:

В экзистенциальной психологии американский психолог Ролло Мэй рассматривал надежду в противопоставлении экзистенциальной тревоге. Он отмечал, что надежда является необходимым условием преодоления страха смерти и обретения смысла жизни. Мэй считал, что осознание конечности человеческого существования и страх смерти неизбежны и являются основополагающим аспектом человеческого бытия. Однако вместо подавления или избегания этого страха он предлагал рассматривать его как стимул к личностному росту и поиску смысла [3]. В этом процессе надежда играет ключевую роль, поскольку она дает силы человеку противостоять экзистенциальной тревоге и находить ценность жизни, несмотря на её конечность.

Один из основателей гуманистической психологии Карл Роджерс рассматривал надежду как важнейший фактор личностного роста и самоактуализации. Его понимание надежды тесно связано с теорией личности и терапевтическим подходом, получившим название личностно ориентированная терапия. Роджерс подчеркивал, что надежда поддерживает раскрытие человеческого потенциала и способствует движению человека к личностной зрелости и развитию [4].

В религиозных культурах надежда дополнительно приобретает духовный смысл. В частности, в исламской традиции надежда (раджа’) тесно связана с доверием к Богу (таваккуль), терпением (сабр) и благодарностью (шукр) [5]. Эти ценности дают верующим психологический ресурс для преодоления различных жизненных невзгод и трудностей, что может повышать их субъективное благополучие [5].

Также в Исламском энциклопедическом словаре подчеркивается, что вера мусульманина должна находиться между страхом Божественного наказания и надеждой (раджа’) на милосердие Всевышнего [6]. Это подталкивает верующего на совершение добрых дел и в общем к активной жизненной позиции, а не просто делает из него пассивного наблюдателя.

В Коране неоднократно подчеркивается милосердие Аллаха, что формирует у верующих чувство надежды и доверия к Творцу. Так, в Коране (сура «Аз-Зумар», 39:53) говорится: «Скажи: “О рабы Мои, которые преступили против самих себя, не отчаивайтесь в милости Аллаха! Поистине, Аллах прощает грехи полностью: ведь Он — прощающий, милостивый!”» [7].

Таким образом, об этом отчасти было сказано выше, надежда в исламе понимается не как пассивное ожидание милости, а как деятельная духовная установка, которая напрямую реализуется в религиозной практике. Она выражается прежде всего в обращении к Всевышнему, которое принимает различные формы. Среди них на первенствующее место выходят обязательная молитва (намаз, салят) и личная мольба (ду‘а). Эти духовные практики отражают личное восприятие религиозной надежды верующего и могут способствовать укреплению психологического благополучия, повышая чувство внутреннего комфорта, уверенности и устойчивости перед жизненными трудностями.

В православной традиции надежда занимает ключевое место, являясь одной из трех главных христианских добродетелей. Обращаясь к тексту Послания апостола Павла к Коринфянам, можно увидеть, что она включена в триаду добродетелей и располагается между верой и любовью: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше» (1 Кор. 13:13) [8]. Таким образом, уже с первых веков существования христианства верящие в Иисуса осмысляли надежду как неотъемлемый элемент духовной жизни христианина. Также стоит отметить, что в христианском понимании надежда ориентирована на обретение спасения и вхождение в Царствие Божие, что особенно подчеркивает апостол Павел: «Ибо мы спасены в надежде» (Рим. 8:24) [8].

В православном понимании надежда проявляется и в уверенности, что Бог незримо присутствует рядом с человеком даже в самых трудных жизненных обстоятельствах. Это убеждение находит выражение в главной христианской молитве – «Отче наш», где слова «Да будет воля Твоя» передают упование на благой Промысл Творца. Другими словами, верующие демонстрируют свою веру в Божественное водительство и упование на то, что Господь ведет их ко благу, даже если на определенных этапах жизни Промысл остается непостижимым.

Одно из наиболее выразительных высказываний о значении надежды принадлежит преподобному Силуану Афонскому. Размышляя о пути спасения, он писал: «Держи свой ум во аде и не отчаивайся» [9]. Эти слова передают духовный опыт преодоления отчаяния через смирение и упование на Бога. В святоотеческой православной традиции подчеркивается, что человек, несмотря на его поврежденную природу и греховность, не должен утрачивать надежду на милость Божию. Такое соединение страха Божия и доверия Его любви рассматривается как важнейшее условие духовного преображения и достижения Царствия Небесного.

Таким образом, в православной традиции надежда понимается не как ожидание земного благополучия или получения материальных благ, а как упование на Бога и Его милость. Она выступает внутренней духовной опорой, позволяющей верующему преодолевать жизненные трудности, противостоять отчаянию, бороться с грехом и собственной порежденной природой. Кроме того, надежда дает перспективу спасения и наследования вечной жизни, придавая смысл испытаниям и усилиям человека. В этом контексте она предстает не пассивным ожиданием будущего блага, а активной духовной позицией, выражающейся в доверии Богу, нравственном усилии и стремлении к преображению личности. Подобное понимание надежды может способствовать психологическому благополучию верующего, поскольку укрепляет чувство смысла жизни, повышает устойчивость к стрессу, снижает уровень экзистенциальной тревоги и поддерживает внутреннюю целостность личности.

Однако стоит подчеркнуть, что сравнение влияния религии на психологическое благополучие неоднозначно. Некоторые исследования указывают на позитивную связь религиозности с психическим здоровьем (через социальную поддержку, смыслы и пр.) [5], другие говорят о рисках из-за дискриминации или стресса у религиозных меньшинств [10]. Например, в европейских выборках отмечено, что некоторые группы мусульман (пакистанцы, бангладешцы) имеют более низкие показатели субъективного благополучия в сравнении с нерелигиозными [10], вероятно, из-за социального давления. Тем не менее в целом исследователи признают, что высокое внутреннее религиозное убеждение часто коррелирует с лучшим благополучием [5].

Таким образом, в современной психологии религиозность рассматривается как значимый личностный ресурс, способный оказывать влияние на психологическое благополучие человека [5]. Как отмечалось выше, исследования показывают, что религиозная вера способствует формированию устойчивой системы смыслов, укреплению социальных связей и развитию эффективных стратегий совладания со стрессом.

В контексте настоящего исследования религиозность рассматривается как фактор, способный усиливать психологическое благополучие через формирование надежды, жизненных смыслов и устойчивости к стрессу. Предполагается, что у представителей религиозных групп (православных христиан и мусульман) показатели психологического благополучия статистически значимо будут выше по сравнению с показателями у представителей атеистической группы.

В исследовании приняли участие 287 человек, среди которых 181 женщина (63,1%) и 106 мужчин (36,9%). Средний возраст респондентов составил 36,33 ± 14,3 лет. По вероисповеданию респонденты представлены следующим образом: православные – 133 человека (46,3%); мусульмане – 61 человек (21,3%); атеисты – 93 (32,4%).

Использовались стандартизированные опросники: шкала надежды Ч. Снайдера (адаптация К. Муздыбаева) [11] и шкала психологического благополучия Риффа (адаптация Шевеленковой и Фесенко) [12], а также Шкала слияния идентичности с религией (Identity Fusion Index) (Gómez, Á. Seyle, D. C.) [13].

Далее приведем анализ результатов каждого опроса.

В таблице (таблица 1) ниже представлены основные статистические данные для православных, мусульман и атеистов.

На основе представленных данных в таблице методики Шкала надежды Ч. Снайдера можно сделать следующие выводы по шкалам.

Сила воли – у православных значение показателя выше (8,78 ± 2,07), чем у атеистов (8,74 ± 2,36) и исповедующих ислам (7,92 ± 2,30).

Способность находить пути – у православных значение показателя выше (7,95 ± 1,97), чем у атеистов (7,52 ± 2,30) и исповедующих ислам (7,25 ± 2,06).

Шкала диспозиционной надежды – у православных значение показателя выше (16,74 ± 3,59), чем у атеистов (16,26 ± 4,15) и исповедующих ислам (15,16 ± 3,90).

В таблице ниже (таблица 2) представлены основные статистические данные для православных, мусульман и атеистов.

На основе представленных данных в таблице методики Шкала благополучия Риффа можно сделать следующие выводы по шкалам.

Позитивные отношения – у исповедующих ислам значение показателя выше (60,87 ± 10,40), чем у православных (58,02 ± 9,57) и атеистов (55,41 ± 11,07).

Автономия – у атеистов значение показателя выше (60,51 ± 7,44), чем у исповедующих ислам (57,18 ± 9,62) и православных (55,02 ± 8,72).

Управление средой – у исповедующих ислам значение показателя выше (58,48 ± 9,31), чем у атеистов (55,49 ± 10,85) и православных (54,08 ± 9,07).

Личностный рост – у исповедующих ислам значение показателя выше (65,92 ± 7,36), чем у атеистов (62,88 ± 8,88) и православных (60,58 ± 7,50).

Цели в жизни – у исповедующих ислам значение показателя выше (64,07 ± 8,39), чем у православных (59,56 ± 8,00) и атеистов (58,19 ± 11,17).

Самопринятие – у исповедующих ислам значение показателя выше (56,51 ± 9,79), чем у атеистов (54,46 ± 13,04) и православных (53,20 ± 10,14).

Психологическое благополучие – у исповедующих ислам значение показателя выше (363,02 ± 41,19), чем у атеистов (346,95 ± 49,29) и православных (340,46 ± 39,34).

Баланс аффекта – у православных значение показателя выше (99,30 ± 18,12), чем у атеистов (98,04 ± 21,16) и исповедующих ислам (90,97 ± 19,06).

Осмысленность жизни – у исповедующих ислам значение показателя выше (100,13 ± 11,61), чем у православных (92,21 ± 11,76) и атеистов (91,39 ± 15,56).

Человек как открытая система – у исповедующих ислам значение показателя выше (66,26 ± 7,27), чем у православных (63,35 ± 6,20) и атеистов (62,45 ± 7,69).

Результаты по данной методике рассмотрим отдельно по вероисповеданию.

Рассмотрим результаты по шкале слияния идентичности с религией в виде столбчатой диаграммы:

На диаграмме показано распределение ответов респондентов в процентном соотношении в зависимости от выбранной иллюстрации. Каждая из картинок описывает взаимоотношения респондента с религией и отражает степень погружённости в религию. Они расположены в порядке увеличения уровня вовлечённости в православие.

Средний балл респондентов по методике слияния идентичности с религией – 3,77 балла из 5. Наименее востребованным вариантом ответа оказалась первая иллюстрация, и ее выбрали 7,5 % респондентов от всей выборки. Эта картинка отражает обособленность человека от религии.

Вторая иллюстрация уже указывает на некоторую сформированность религиозности, и она затрагивает небольшую часть от «Я»-идентичности человека. 7,5 % от общего числа респондентов выбрали этот вариант ответа.

Третья картинка отражает то состояние религиозной идентичности, когда личность человека уже в значительной степени руководствуется религией как жизненным ориентиром. Такой вариант ответа выбрали почти 20% респондентов

Четвертая иллюстрация демонстрирует нам сильное погружение в религию, когда большую часть своих личных убеждений человек формирует с опорой на правила своей религии. Такой ответ выбрали 30,8% респондентов от общей выборки. Это 41 человек из 133.

Пятая картинка показывает нам полное погружение в религию и слияние личной идентичности с религиозной. И данный ответ оказался самым популярным у респондентов, 34,6% которых остановились на нем.

Рассмотрим результаты по шкале слияния идентичности с религией в виде столбчатой диаграммы:

На диаграмме показано распределение ответов респондентов в процентном соотношении в зависимости от выбранной иллюстрации. Каждая из картинок описывает взаимоотношения респондента с религией и отражает степень погружённости в религию. Они расположены в порядке увеличения уровня вовлечённости в ислам.

Средний балл респондентов по методике слияния идентичности с религией – 4,18 балла из 5. Наименее востребованным вариантом ответа оказалась первая иллюстрация, и ее выбрали 1,6 % респондентов от всей выборки. Эта картинка отражает обособленность человека от религии.

Вторая иллюстрация уже указывает на некоторую сформированность религиозности, и она затрагивает небольшую часть от «Я» – идентичности человека. 8,2 % от общего числа респондентов выбрали этот вариант ответа.

Третья картинка отражает то состояние религиозной идентичности, когда личность человека уже в значительной степени руководствуется религией как жизненным ориентиром. Такой вариант ответа выбрали 16,4% респондентов

Четвертая иллюстрация демонстрирует нам сильное погружение в религию, когда большую часть своих личных убеждений человек формирует, опираясь на правила своей религии. Такой ответ выбрали 18,1% респондентов от общей выборки. Это 11 человек из 61.

Пятая картинка показывает нам полное погружение в религию и слияние личной идентичности с религиозной. И данный ответ оказался самым популярным у респондентов, больше половины (55,7%) которых остановились на нем.

В таблицах ниже представлены результаты корреляционного анализа – взаимосвязь показателей психологического благополучия и показателей надежды у мусульман.

В таблице представлены значения коэффициента корреляции Спирмена. Те значения, которые являются статистически значимыми, отмечены звездочками. ** – Корреляция значима на уровне 0,01; * – Корреляция значима на уровне 0,05.

Результаты корреляционного анализа для мусульман выявили статистически значимые связи между показателями психологического благополучия и показателями надежды.

Сила воли (у мусульман) демонстрирует статистически значимые отрицательные связи с позитивными отношениями (r = -0,446), управлением средой (r = -0,525), личностным ростом (r = -0,376), целями в жизни (r = -0,487), самопринятием (r = -0,500), психологическим благополучием (r = -0,582), осмысленностью жизни (r = -0,628) и восприятием человека как открытой системы (r = -0,432). Также наблюдается значимая положительная связь с балансом аффекта (r = 0,506). Эти данные свидетельствуют о том, что чем выше сила воли у мусульман, тем ниже показатели психологического благополучия и его компонентов, но тем выше баланс аффекта.

Способность находить пути (у мусульман) демонстрируют статистически значимые отрицательные связи с позитивными отношениями (r = -0,286), автономией (r = -0,285), управлением средой (r = -0,504), личностным ростом (r = -0,425), целями в жизни (r = -0,374), самопринятием (r = -0,348), психологическим благополучием (r = -0,475), осмысленностью жизни (r = -0,451) и восприятием человека как открытой системы (r = -0,423). Также наблюдается значимая положительная связь с балансом аффекта (r = 0,421). Эти данные свидетельствуют о том, что чем выше способность мусульман находить пути, тем ниже показатели психологического благополучия и его компонентов, но тем выше баланс аффекта.

Шкала диспозиционной надежды (у мусульман) демонстрирует статистически значимые отрицательные связи с позитивными отношениями (r = -0,436), автономией (r = -0,260), управлением средой (r = -0,578), личностным ростом (r = -0,485), целями в жизни (r = -0,495), самопринятием (r = -0,477), психологическим благополучием (r = -0,608), осмысленностью жизни (r = -0,624) и восприятием человека как открытой системы (r = -0,518). Также наблюдается значимая положительная связь с балансом аффекта (r = 0,525). Эти данные свидетельствуют о том, что чем выше общий показатель диспозиционной надежды у мусульман, тем ниже показатели психологического благополучия и его компонентов, но тем выше баланс аффекта.

Индекс слияния с религией (у мусульман) демонстрирует статистически значимые положительные связи с позитивными отношениями (r = 0,438), управлением средой (r = 0,386) и психологическим благополучием (r = 0,365), а также отрицательную связь с балансом аффекта (r = -0,410). Эти данные свидетельствуют о том, что чем выше степень слияния с религией у мусульман, тем выше показатели позитивных отношений, управления средой и общего психологического благополучия, но тем ниже баланс аффекта.

Исследование направлено на изучение роли надежды как психологического ресурса благополучия в различных мировоззренческих группах: православных, мусульман и атеистов. Особый интерес представлял анализ культурно-специфических механизмов взаимосвязи между надеждой, психологическим благополучием и религиозной идентичностью.

Полученные данные говорят о наличии значимых различий как в уровне выраженности надежды и компонентов психологического благополучия, так и в характере их взаимосвязей в зависимости от вероисповедания респондентов.

Результаты описательной статистики показали, что наибольшие значения диспозиционной надежды были зафиксированы в группе православных, несколько ниже – у атеистов, а минимальные – у мусульман. При этом различия проявляются как по шкале «сила воли», так и по шкале «способность находить пути».

Данный результат может быть интерпретирован через специфику культурных моделей субъектности и агентности. В православной традиции особый акцент делается на личной ответственности, свободе воли и активном соработничестве человека с Богом (синергии), что может способствовать формированию более выраженного субъективного переживания контроля над жизненными обстоятельствами. В атеистической выборке агентность формируется преимущественно за счет внутренних когнитивных и личностных ресурсов, что также способствует поддержанию относительно высокого уровня диспозиционной надежды.

В исламской традиции важным механизмом психологической регуляции выступают упование на Божественную волю (таваккуль) и принятие предопределённости жизненных событий (кадар). В рамках такой системы ценностей чрезмерная опора на личный контроль и автономию может восприниматься как недостаток доверия Божественному замыслу, что способствует смещению субъективного локуса контроля во внешний, трансцендентный контекст. Подобная установка может усиливаться и культурными особенностями многих обществ, исповедующих ислам, где преобладают коллективистские ценности.

Как отмечают О. А. Гулевич и И. Р. Сариева, для коллективистских культур характерно восприятие личности через призму взаимозависимости с другими людьми. В объяснении поведения большее значение придаётся ситуации и социальному контексту, коммуникация часто носит непрямой характер, ценится согласие и сохранение гармонии в отношениях. В конфликтных ситуациях чаще выбираются уступки или избегание прямого противостояния, тогда как в малых группах наблюдается высокая степень сотрудничества и взаимной поддержки. Такой культурный контекст укрепляет ориентацию на взаимосвязанность людей и принятие внешних обстоятельств как значимого регулятора поведения [14]. Это, в свою очередь, может объяснять относительно более низкие показатели диспозиционной надежды.

Анализ шкалы психологического благополучия К. Рифф показал, что наивысшие показатели практически по всем параметрам демонстрируют мусульмане. Особенно выражены различия по шкалам «осмысленность жизни», «личностный рост», «цели в жизни», «управление средой» и общему показателю психологического благополучия.

Данные результаты подтверждают предположение о том, что исламская религиозная идентичность формирует целостную экзистенциальную систему, обеспечивающую устойчивое переживание смысла, направленности жизненного пути и психологической стабильности. Религия в данном случае выступает ресурсным источником для верующего человека, поскольку у него имеются четкие ценностные ориентиры, моральные нормы и жизненные цели [5].

Аналогичные результаты о религиозном ресурсе психологического здоровья были получены еще в ряде исследований.

В исследовании Р.А. Мизаева [15], направленном на изучение взаимосвязи копинг-стратегий, уровня стресса и религиозной ориентации у молодых людей в России, выявлено, что активные стратегии совладания способствуют снижению уровня стресса, тогда как избегающее поведение связано с его повышением. Установлено также, что внутренняя религиозная ориентация и позитивный религиозный копинг ассоциированы с выбором активных стратегий, а внешняя религиозность и негативное религиозное совладание – с пассивными и избегающими формами поведения. Автор показал, что религиозный копинг является одним из наиболее часто используемых способов совладания со стрессом у молодежи.

В исследовании Н.Г. Бариновой [16] религиозность рассматривается как значимый ресурс субъективного благополучия русскоязычных женщин, состоящих в межнациональных браках с гражданами Объединенных Арабских Эмиратов. Автор показала, что религиозные убеждения помогают им справляться с семейными и культурными трудностями и адаптироваться к новой социокультурной среде. Н.Г. Баринова делает вывод, что религиозность способствует психологической поддержке, успешной адаптации и повышению удовлетворенности семейной жизнью.

В работе Ю.Ю. Джуад [17] рассматривается соотношение форм религиозности и уровня психологической устойчивости у мусульман, проживающих в крупных городах России. Автор различает два типа религиозной ориентации: внутреннюю, основанную на личностном принятии веры и ее осознанном проживании, и внешнюю, которая преимущественно характеризуется следованием социальным ожиданиям и нормам.

Эмпирические данные свидетельствуют о том, что именно внутренняя религиозность связана с более выраженными показателями психологического благополучия: эмоциональной стабильностью, ощущением внутреннего спокойствия и высоким уровнем жизненной энергии. Внешняя религиозность, напротив, практически не обнаруживает положительных связей с устойчивостью, за исключением слабой отрицательной корреляции с эмоциональной стабильностью. Иначе говоря, когда вера становится не просто формальным соблюдением традиций, а внутренне принятой и лично переживаемой ценностью, она помогает человеку сохранять эмоциональное равновесие и устойчивость в напряженных условиях жизни большого города [17].

Результаты анализа связи религиозности и психического здоровья у афганских беженцев показали, что переживание дискриминации напрямую связано с ухудшением психологического состояния: чем сильнее ощущается несправедливое отношение, тем выше уровень стресса и эмоционального напряжения.

При этом выяснилось, что высокая религиозность ослабляет эту негативную связь, тогда как при низком уровне религиозности она, наоборот, усиливается. Это позволяет сделать вывод, что религиозная вера может служить важным психологическим ресурсом, поскольку помогает беженцам смягчать последствия дискриминации и поддерживать психологическое благополучие [18].

В исследовании О.С. Павловой рассматривается, как мусульмане понимают психологическое здоровье и благополучие, а также какие условия для достижения счастья выделяются в трудах средневековых и современных мусульманских мыслителей. Особое внимание уделяется понятию «ахляк» – нравственности и добродетельному поведению как основе гармоничной жизни.

Подчеркивается, что в исламской традиции представление о счастье тесно связано с религиозными ценностями и ориентированностью на общество. Личное благополучие не рассматривается отдельно от пользы для других, поскольку человек достигает гармонии через нравственное развитие и формирование устойчивых моральных качеств [19].

Также отмечается, что современные психологические и психотерапевтические подходы все чаще обращаются к вопросам ценностей и морали, признавая их важную роль в поддержании психического здоровья. Поэтому при работе с мусульманскими клиентами важно учитывать их религиозно-нравственные убеждения. Это позволяет глубже понять их мотивацию и переживания и делает консультирование более результативным за счет уважения к культурным и религиозным особенностям клиента [19].

В атеистической группе наибольшие значения зафиксированы по шкале автономии, что отражает ориентацию на индивидуальную свободу, независимость и самодетерминацию. Однако при этом относительно более низкие показатели осмысленности жизни и целей могут указывать на экзистенциальные трудности, характерные для секулярного мировоззрения в условиях неопределенности и отсутствия трансцендентных смысловых опор.

Православные респонденты демонстрируют наиболее высокий показатель баланса аффекта. Данный результат может быть связан со спецификой религиозных практик: участие в таинстве покаяния способствует снижению эмоционального напряжения, а включенность в литургическую жизнь, в жизнь церковной общины может оказывать стабилизирующее влияние на аффективную сферу личности.

Корреляционный анализ у мусульман показал, что степень слияния идентичности с религией положительно связана с позитивными отношениями, управлением средой и общим психологическим благополучием. Эти данные подтверждают, что именно религиозная идентичность выступает ключевым психологическим ресурсом благополучия мусульман, обеспечивая экзистенциальную устойчивость, социальную включенность и внутреннюю согласованность личности.

Кроме того, высокий уровень религиозной идентичности способствует снижению эмоциональной нестабильности, что отражается в отрицательной связи индекса слияния с балансом аффекта. Это может указывать на стабилизирующую функцию религиозного мировоззрения, уменьшающего выраженность аффективных колебаний.

Наиболее значимым и теоретически ценным результатом исследования является обнаружение устойчивых отрицательных корреляций между показателями надежды и большинством компонентов психологического благополучия в группе мусульман.

Эти результаты можно интерпретировать через культурно обусловленное понимание агентности. С одной стороны, рост показателей силы воли, способности находить пути достижения целей и общей диспозиционной надежды сопровождается снижением осмысленности жизни, самопринятия, управления средой, личностного роста и общего уровня психологического благополучия. С другой стороны, в исламской религиозной картине мира жизненный путь регулируется не столько индивидуальным контролем, сколько доверием Божественному предопределению. В этом контексте чрезмерный акцент на личной агентности может вступать в конфликт с религиозно предписанной установкой на упование на Бога. Вместе с тем религиозная традиция не исключает активных человеческих усилий, а, напротив, поощряет предпринимать все возможные действия для достижения благих целей, сочетая личную ответственность с доверием к Божественной воле.

В этой системе координат усиление субъективной агентности может отражать не ресурсность, а состояние экзистенциального напряжения, связанного с ослаблением упования на Аллаха.

Следовательно, рост когнитивной надежды в мусульманской выборке может указывать на внутренний конфликт между стремлением к личному контролю и религиозной установкой на смирение и принятие. Подобное рассогласование может сопровождаться снижением экзистенциального благополучия даже при увеличении поведенческой активности и волевой мобилизации.

Дополнительным подтверждением данной интерпретации является положительная корреляция надежды с балансом аффекта, указывающая на усиление эмоциональной динамики и напряженности при росте индивидуальной агентности.

Полученные данные позволяют выделить две принципиально различные психологические модели функционирования надежды. В рамках западной индивидуалистической парадигмы, представленной в теории Ч. Снайдера, надежда выступает как когнитивно-волевой ресурс, способствующий росту психологического благополучия за счёт усиления субъектности, автономии и стратегического мышления. В исламской религиозной традиции складывается иная модель психологического благополучия. Его основой выступает не личный контроль над обстоятельствами, а доверие Богу, принятие происходящего как части Божественного замысла и глубокая интеграция религиозной идентичности в структуру личности. В рамках такой системы усиление индивидуальной самостоятельности и стремления полностью контролировать свою жизнь может переживаться как внутреннее напряжение, поскольку вступает в противоречие с установкой на упование и смирение перед волей Всевышнего. Это, в свою очередь, может сопровождаться ростом экзистенциальной тревожности и снижением субъективного ощущения благополучия.

Таким образом, результаты исследования подтверждают необходимость учета культурно-религиозного контекста при интерпретации психологических конструктов, что подчеркивает ограниченность универсалистских моделей надежды.

Проведенное исследование показывает, что надежда не является универсальным и одинаково устроенным явлением, поскольку ее содержание и функции зависят от культурного и мировоззренческого контекста.

Полученные результаты подтверждают, что религиозность выступает значимым психологическим фактором, влияющим на переживание смысла жизни, эмоциональную устойчивость и субъективное благополучие личности. Религиозная идентичность связана с более устойчивым эмоциональным состоянием и снижением аффективной нестабильности, что указывает на ее стабилизирующий фактор. В религиозных группах мировоззрение верующих дает им психологическую опору, способствуя переживанию жизненной осмысленности и внутренней согласованности.

В мусульманской группе выявлена сложная динамика взаимосвязей: повышение когнитивной надежды сопровождается признаками внутреннего напряжения между установками на личный контроль и религиозным идеалом смирения и принятия. Это может указывать на специфику экзистенциальной регуляции в контексте религиозных норм и ожиданий.

В группе нерелигиозных респондентов более высокие показатели автономии отражают ориентацию на самостоятельность и самодетерминацию, характерную для секулярного мировоззрения [20]. Вместе с тем сравнительно более низкие показатели осмысленности жизни и целеполагания могут говорить о специфике наличия смысла жизни в условиях отсутствия трансцендентных мировоззренческих оснований.

Таким образом, религиозность можно рассматривать как значимый ресурс психологического благополучия, поскольку она помогает человеку выстраивать жизненные смыслы, сохранять эмоциональную устойчивость и легче справляться со стрессом. В более секулярном контексте такие задачи, как поиск смысла, целостное понимание своей жизни и внутреннее согласование переживаний, в большей степени ложатся на самого человека.

Одним из ограничений исследования является неравномерность выборки. Число участников, идентифицирующих себя как мусульмане (61 человек), оказалось существенно меньше числа православных респондентов (133 человека), разница составила 72 человека. Такая диспропорция могла повлиять на статистическую устойчивость межгрупповых сравнений и ограничить возможности обобщения полученных результатов. В дальнейшем представляется целесообразным формирование более сбалансированных выборок для повышения точности сравнительного анализа.

Дальнейшие исследования могут быть направлены на расширение выборки и включение различных культурных и возрастных групп, исследование влияния конкретных религиозных практик и общинной вовлеченности на психологическую устойчивость, углубленный анализ экзистенциальных аспектов благополучия в религиозном и секулярном контекстах.