Татарский модернизм (таждид) в контексте междисциплинарного изучения теологии

Введение

Вопросы, возникающие в связи с таким теологическим концептом, как понятие о Боге, вызывают определенные трудности и порой являются чрезвычайно сложными. Очевидно, что эта тема находится за пределами научного познания. Однако на рубеже XX–XXI вв. современная наука обращается к теологическому методу познания как особому образу реальности, основанного на признании Божественного творения в качестве базисного принципа мироустройства [1; c. 74].

В исламской традиции подчеркивается необходимость поиска истины с помощью науки и рационального осмысления. Следовательно, чтобы ответить на этот вызов, необходимо изучать методологию поиска истины как современных ученых, так и мусульманских теологов, причем начать следует с мусульманских мыслителей по причине их религиозной мотивации и текстуальных установок. Научный поиск при этом мотивируется, помимо страсти к знаниям, осознанностью этой обязанности, что предписано Всевышним. Ведь при исполнении этой обязанности исследователь получает награду, а за пренебрежение к ней может быть наказан [2, c. 42], например, потерей возможности познания или духовным застоем. Религиозная мотивация может быть мощным двигателем систематического исследования и дисциплинированности. Это исторический факт, подтвержденный примерами достижений ученых арабо-мусульманской цивилизации. Однако сегодня наличие такой мотивации не гарантирует объективности. Позитивная роль религии как источника установок, стимулирующих аккуратность и поиск доказательств, часто ограничивается авторитетом текста и догмами, которые блокируют пересмотр текста в свете новых аргументов. Именно поэтому критическое чтение текста и открытость к контраргументам повышают надежность пути следования к истине, тогда как буквальное следование – снижает и приводит к ритуализации знаний.

Таким образом, сегодня перед учеными стоит задача – выработать некие общие стандарты теологии как научной дисциплины, договориться о методологии таких исследований, «об общих терминах, в рамках которых можно было бы вести дискуссию и обсуждать актуальные проблемы» [3, c. 16]. Интерпретация и анализ этих проблем требуют глубоких интеллектуальных исследований.

Теология как особая гуманитарная наука

В конце XX века в научном поле России начала развиваться новая академическая сфера – теология. В 2015 году теология получила статус самостоятельной научной специальности ВАК. Она была признана особой гуманитарной наукой, которой вменялось раскрытие познавательных и апологетических задач, норм религиозного сознания.

Почему теологию признали именно гуманитарной наукой? Отличие гуманитарных от других видов наук заключается в том, что познание истины происходит не путем обобщения (как в экспериментальной науке) и не путем дедукции (как в классической геометрии), а путем постижения, своего рода озарения. Это постижение возможно через трактовку, дефиницию текста [4, c. 5]. В случае с теологией постижение возможно через интерпретацию богооткровенных источников. В то же время теология отличается от гуманитарных наук. Она изучает духовную связь, связь между человеком и его Создателем, то есть ее поле исследования – не материальное, в отличие от информационного или энергетического.

На теологию как современную научную дисциплину оказывают сильное влияние смежные области гуманитарного познания, такие как религиоведение и философия, что часто затрудняет проведение четких границ между ними. Показательно, что паспорт специальности «26.00.01 Теология» включает в исследовательское поле данной науки как религиоведческие, так и философские аспекты [5].

Безусловно, объектом научного изучения для религиоведения и философии является религия. Тем не менее редуцирование религии до простой системы представлений или метафизики является методологической ошибкой, которую допускали, в частности, Гегель, Спенсер, М. Мюллер и Кант [6, c. 102]. Как самостоятельный институт, формирующий уникальную картину мира, религия обладает собственной эпистемологией, определяя допустимые и недопустимые способы ее познания.

Концепт о Боге – обширная и многогранная система взглядов, привлекающая внимание исследователей из различных областей знания, помимо теологии: религиоведения, антропологии, психологии, философии, социологии. Однако подходы этих наук разнятся, отражая сложность самого объекта исследования. Так, методы религиоведческих наук и теологии отличаются прежде всего степенью вовлеченности веры. В отличие от религиоведения, в котором Бога можно рассматривать как культурный концепт или объект изучения без личной убежденности в Его существовании, теология начинается с веры. Существование Всевышнего не является вопросом для доказательства, а скорее изначальной посылкой, аксиомой, на которой строится вся дисциплина. Взаимодействие подходов этих наук порождает дискуссии о природе знания и авторитете различных форм мировоззрения, но утверждение о превосходстве одной системы над другой требует обоснования.

В целом, исследования представлений о Боге носят междисциплинарный характер и не имеют однозначных ответов. Они позволяют углубить понимание человеческой природы, культуры и духовности, но оставляют открытыми фундаментальные вопросы о существовании и единственности природы Бога (Таухид). Важно отметить, что многие исследования основываются на интерпретациях и субъективных данных, что делает необходимым критический подход к полученным результатам.

Различия между философским и теологическим дискурсами

Отличительная особенность религиоведения, как и философии от богословия, состоит прежде всего в том, что ни одно из них «не предусматривает обязательность веры во Всевышнего» [7, c. 164]. Философия, например, исследует фундаментальные вопросы: бытие Бога как творца всего сущего (хотя с точки зрения богословия это понятие может быть совершенно непостижимым), смысл человеческого бытия и отношение человека к Богу. Однако философская постановка этих вопросов не требует обязательности личной веры. В то же время многие философские вопросы становятся исходной точкой для богословской рефлексии, но уже с богооткровенной точки зрения. Таким подходом теология оспаривает статус философии как высшего уровня мировоззрения. Как отмечают исследователи, оказавшись «на одном поле с религией, философия не может выдержать конкуренции с ней, становится излишней в качестве духовно-очистительной практики» [8, c. 25]. По крайней мере, для верующих людей философия не может считаться источником спасения и основным путеводителем в жизни в той же степени, что и религия.

Из этой перспективы, например, знаменитый теолог Абу-Хамид ал-Газали (1058–1111), внесший существенный вклад в развитие методологии теологических исследований, подверг критике идеи философов по ряду вопросов. Он выявил философские подходы, неприемлемые для теологов. Из 20 ключевых для исламского богословия вопросов ал-Газали обнаружил ошибки в 17, а по трем вопросам считал убеждения философов прямо противоречащими исламскому вероучению. Так, философы утверждают, что мир не только сотворен, но и предвечен. Эта «идея “совечности” бытия материи бытию Бога (где Бог выступает как перводвигатель) явилась фундаментальным принципом миропорядка, исключающим дальнейшее вмешательство Бога в дела мира» [9, c. 15], поскольку движение и законы материального мира уже заложены в Божественном замысле и мир функционирует как самостоятельная система. Однако такой философский подход к совечности мира и Бога, по мнению теологов, в корне противоречит принципу Единобожия.

Абу-Мансур ал-Матуриди (852–944), видный мутакаллим и основатель одной из двух известных школ «Ахль ас-сунна валь-джама‘а» в области акыды – матуридизма, настаивал на постоянном руководстве Всевышнего и Его упорядоченном управлении миром. Он подчеркивал, что «мир во всех отношениях полностью зависит от Создателя» [10, c. 213]. Согласно его формулировке, «Таухид (Единобожие) был дарован сразу всем людям, способным к умозрительным заключениям» [10, c. 213]. Это означает, что фундаментальное понимание Единства Бога не является исключительно результатом Откровения, но может быть достигнуто посредством рационального исследования и внутренней интуиции, являясь своего рода априорной истиной для познающего разума. Такой подход подчеркивает роль разума в естественной теологии. Исходя из этой посылки о рациональной доступности Таухида, логично было бы ожидать, что все без исключения религиозные и философские традиции обладали бы адекватным представлением о Единстве Бога. Однако эмпирическая реальность демонстрирует иное – повсеместное существование множества верований, отклоняющихся от чистого монотеизма. Матуриди поясняет: «Дарованную Богом точку зрения исказили дахриты, а также дуалисты, иудеи, христиане и натурфилософы. Даже исламские школы, такие как мутазилиты, сторонники Наджжара или антропоморфисты, заблуждались по этому вопросу» [10, c. 213].

В этом же русле развивались идеи татарского теолога Г. Утыз-Имяни (1754–1834), который также полагал, что философы противоречат учению пророков. В частности, по таким вопросам, как предвечность мира и телесное воскрешение, он критикует несовершенство их ума и веры, поскольку они отрицают то, что предписано Всевышним и Его Пророком. Он пишет: «Удивительна вера этих людей: они веруют в Аллаха и Его Пророка, но отрицают то, что им велено! Разве это не является высшей степенью глупости?» [11, c. 136].

Различия между философами и теологами проявлялись также в вопросе телесного воскрешения в загробном мире. Если исламские теологи твердо настаивали на буквальном воскрешении тел, то философы зачастую склонялись к пониманию воскрешения исключительно как духовного феномена.

Крайне неприемлемым для исламского теологического мышления был и философский подход к характеру всеобъемлющего знания Аллаха. Философы, стремясь подчеркнуть автономию человеческой воли и ответственность за действия, склонны были ограничивать Божественное знание. Они утверждали, что Аллах обладает знанием лишь общих законов и принципов, но не знает конкретных индивидуальных событий и мельчайших деталей действий каждого человека. Такой подход, противоречащий кораническим текстам, по мнению теологов, подрывал атрибут всезнания (аль-‘Ильм) Всевышнего и Его абсолютный контроль над всем сущим.

Таким образом, указанные концептуальные различия демонстрируют основное отличие богословия от когнитивных наук: безусловность веры во Всевышнего как центральной мировоззренческой основы теологических систем.

Междисциплинарное взаимодействие философского и богословского знаний

В связи с этим можно говорить о наличии по меньшей мере двух взаимосвязанных, но различных уровнях в структуре исламской теологии как комплексной дисциплины. На одном уровне располагаются гуманитарные науки, такие как религиоведение, исламоведение, философия и прочие, чья основная цель – развитие когнитивных способностей человека, его критического мышления и самостоятельности. Их задача состоит в обеспечении интеллектуального роста и формировании внутренней потребности в саморазвитии. На другом уровне находится собственно богословие, которое сосредоточено на развитии этического разума и духовных качеств, основанных на вере.

Полная и гармоничная реализация личности возможна не только через освоение когнитивных знаний и умений, но и через постижение духовных состояний, то есть через развитие этического разума посредством веры. Это означает, например, что человек, обладающий выдающимся интеллектуальным развитием, но при этом с низким уровнем морали может оказаться подверженным антиобщественным или маргинальным движениям. Впрочем, и обратная ситуация, когда акцент делается исключительно на духовных переживаниях без достаточного интеллектуального и критического осмысления, также может привести к неутешительным результатам. Духовные переживания сами по себе, без опоры на рациональное познание и этическое осмысление, не могут стать единственным инструментом для устойчивого роста и полноценной реализации человека.

О преимуществах развития этического разума говорил известный религиозно-политический деятель Джамаль-ад-дин ал-Афгани (1838–1897). Противопоставляя материализму ценность религии, он пишет о том, что с верой индивид стремится освятить свой разум «достоверными знаниями, страшась впасть в неведение и несовершенство и не достичь искомого» [12, c. 36]. Такая требовательность к совершенству, по его мнению, «переходит из потенциального состояния в актуальное, его сила обретает реальность» [12, c. 36], в то время как в материализме, считает он, зиждется корень заблуждения и залог разложения страны и людей [12, c. 26]. Материализм лишает людей творческой инициативы и свободы волеизъявления, отвращает их от деловой активности [12, c. 16]. Таким образом, этот мыслитель противопоставляет добродетельную веру порочности материализма, который ведет к отсутствию добродетели. За эти состояния люди несут моральную ответственность, и как таковые они должны находиться под прямым или опосредованным контролем нашей воли.

Традиционная богословская точка зрения сводится к утверждению, что Бог как высшее существо и источник религиозного опыта недоступен беспристрастному научному исследованию. Возможность рационального и достоверного познания Бога вызывает серьезные методологические затруднения. Согласно этой перспективе, Бог трансцендентен, не ограничен временными и пространственными рамками и не может быть адекватно описан категориями «бытия» или «сущности». Бог непостижим, не имеет аналогов, противоположностей и не поддается сравнению (как сказано в Коране: «Нет ничего подобного Ему» (42:11) [13]). Использование терминов «бытие Бога» или «сущность Бога» неизбежно предполагает антропоморфные когнитивные рамки, свойственные гуманитарным наукам. Бога невозможно изучать эмпирически – как объект физического мира. Учения монотеистических религий (иудаизма, христианства и ислама) подчеркивают, что Бог бесформенен, лишен физических атрибутов (размеров, цвета, плотности, массы, энергии) и недоступен для непосредственного восприятия чувствами [14, c. 17]. Что доступно человеческому восприятию, то лишь Его знамения, окружающий мир, изучение Его атрибутов, в то время как сущность (самость) Аллаха и Его атрибутов, природа Бога остаются недосягаемыми для познания человеком. Поэтому в этом поле теология не претендует на научное определение сущности Бога.

Однако с точки зрения необходимости изучения сущности тварного бытия, теология использует методологические подходы, сближающие ее с философией. Этот подход предполагает познание Бога через анализ данных реального мира, используя концепты первопричины, целесообразности бытия, высшего совершенства и другие, на основе которых строятся различные онтологические и космологические аргументы [8, c. 322]. Исследование «следов промысла Божьего» в мире является одним из способов приблизиться к пониманию Божественных атрибутов. Таким образом, междисциплинарный подход позволяет исследовать многообразие представлений о Боге, их влияние на жизнь и поведение верующих и так выявлять ономерности Божественного действия в мире.

Богооткровенное богословие: текстуальный базис

Как следует подходить к исследованиям в области теологии? Богословские дисциплины предлагают разнообразные методологии для анализа вопросов, касающихся природы Бога. Одна из них – «богооткровенное богословие»¹. Она направлена на поиск истин, доступных человеку только через сверхъестественное вмешательство (откровение). Эти истины в свою очередь являются основой для любого дальнейшего теологического осмысления. Это резко контрастирует с чисто рационалистическими или натуралистическими подходами к познанию, где разум и опыт являются единственными или основными источниками истины. Таким образом, богооткровенное богословие дает фундамент и исходные данные, а рациональная теология – инструменты для их осмысления, систематизации и защиты. Цель этой методологии – приведение истин откровения в логическую, непротиворечивую систему. Изучение этой методологии рекомендовали и татарские мыслители эпохи модернизма, видевшие в ней путь к обновлению религиозной мысли.

Кризисные явления в мусульманском мире XIX века можно интерпретировать как кризис эпистемологического авторитета. Усиление консервативности, непонимание смыслов текстов, засилье схоластики и догматики – всё это указывает на то, что существовавшие методы интерпретации и передачи знания перестали быть адекватными. Критика «таклида» (слепого следования авторитетам) со стороны татарских мыслителей – это призыв к интеллектуальной автономии и критическому мышлению. Они выступают за прямой доступ к первоисточникам и самостоятельное осмысление, а не за пассивное принятие устоявшихся доктрин. Это перекликается с духом Просвещения в западной философии, где также ставилась под сомнение роль безусловного авторитета традиции и церкви. Видные татарские мыслители – Г. Курсави (1776–1813), Ш. Марджани (1818–1889), Р. Фахретдинов (1858–1936), М.  Бигиев (1875–1949) и другие – обратили внимание на проблему соответствия богословских догм реальности, выступили за необходимость формирования новых концепций познания, направленных на осмысленное и глубокое изучение первоисточников, пересмотр роли теологии в формировании мировоззрения. Эти богословы последовательно призывали к примату Корана и Сунны в интерпретации религиозных истин, утверждая, что эти первоисточники «должны иметь преимущество по отношению к любой созданной человеком традиции» [15, c. 133]. Требование «религия должна основываться не на вере в авторитеты, а на доказательствах» [10, c. 152] – это требование обоснованности веры, хотя «доказательства» здесь подразумевают не эмпирические или логические доказательства в светском смысле, а глубокое и обоснованное понимание священных текстов.

Татарский богослов Ш. Марджани подвергал сомнению актуальность и методологическую ценность теологических трудов мутакаллимов для нужд своего времени [16, c. 107]. Он отводил первостепенную важность прямому и аутентичному изучению Корана и Сунны. Ранее эту мысль высказывал и Г. Курсави, указывая, что люди утратили способность правильно расставлять приоритеты между сакральным текстом и производной догматикой. Для него Коран и Сунна были «коренной основой основ религии» [17, c. 90]. Р. Фахретдин в журнале «Шура», развивая эту линию, отмечал, что в книгах по акыде (вероучению) утвердилась методология, которая больше ориентирована на опровержение мутазилитских концепций, чем на изложение догматов вероучения в соответствии с Кораном и Сунной [18, б. 285].

Адепты классического татарского богословия подвергали критике устоявшуюся методологию интерпретации вопросов веры, основанную исключительно на каляме. Так, Г. Курсави считал существующую методологию неадекватной для раскрытия сущности таухида [17, c. 176]. В этом контексте Г. Курсави выделял науку о Единобожии (Таухид) как самостоятельную область теологии, отличную от господствовавшего тогда когнитивно-теоретического каляма. Эта мысль нашла отклик даже у такого ортодоксального богослова, как Г. Утыз-Имяни. Он критиковал бесплодные схоластические дискуссии (калям), предлагая сосредоточиться на изучении Корана (тафсир), права (фикх) и хадисов [15, c. 247]. Он выступал за ограниченное применение каляма, основанное на доказательствах из Корана [19, c. 124]. Шамс-ад-дин Культяси (1856–1933) и Мухаммад-Наджиб Тюнтери (1863–1930) также разграничивали калям и ‘ильм ал-‘акаид (науку о Единобожии) [20, c. 111].

В этот период мыслители настаивали на включении в круг вопросов вероубеждения лишь тех, что подкреплены неоспоримыми доказательствами и ясными священными текстами. Цель заключалась в противодействии включению в сферу вероубеждения положений, основанных на предположениях. Ш. Марджани полагал, что вопросы обязательной веры должны определяться исключительно Кораном и достоверными хадисами [20, c. 108]. По его мнению, в науке таухид недопустимы личное суждение, вывод по аналогии (кийас) и даже консенсус (иджма‘). Таким образом, «споры об атрибутах Аллаха (сыфат), воскрешении (хашр), воздаянии (нашр), сотворенности Корана (хальк аль-Кур’ан), превосходстве сподвижников (тафдиль аль-асхаб) и подобные вопросы ошибочно проникли в сферу догматов (‘акаид)» [20, c. 108].

Муса Бигиев в своем творчестве развил данную позицию. Он, например, утверждает, что обсуждение жизни Хидра², равно как и его смерти, не является заблуждением или ересью³. По его мнению, «ни одна из этих позиций не может быть поводом для обвинения ее приверженца в заблуждении или причиной для обвинения его в неверии (такфир), поскольку такие вопросы, как житие Хидра или второе пришествие Иисуса, никогда не могут рассматриваться в качестве постулатов веры» [22, c. 66].

Доказывая необоснованность толкования некоторых аятов в пользу вознесения Иисуса к Господу, М. Бигиев приводит аргументы об искажении смыслов Корана и использовании таких наук, как хадисоведение, коранистика и тафсир, в угоду субъективной интерпретации. Для опровержения интерпретации некоторых аятов Корана, трактуемых в пользу вознесения Иисуса к Господу, М. Бигиев использует сравнительный анализ различных методов толкования Корана (тафсир), опираясь на принципы арабской лингвистики, коранистики и хадисоведения. Такой подход соответствует методологической строгости в герменевтике, который соотносится с философскими призывами к контекстуальному, исторически информированному и филологически точному прочтению текстов, особенно имеющих сакральный статус. Его аргументация строится на критике существующих толкований, указывая на возможные искажения смыслов аятов и некорректное применение вспомогательных наук (хадисоведение, коранистика) для обоснования желаемой, а не объективной интерпретации.

Центральным моментом критики М. Бигиева является проблема предвзятости и догматизма в толковании священных текстов: «…сторонники второго пришествия Иисуса не смогли воздержаться от соблазна искажения смысла двух коранических аятов ради того, чтобы доказать свои убеждения» [22, c. 67]. М. Бигиев демонстрирует, как заранее сформированные убеждения (догма о втором пришествии Иисуса) могут активно формировать, а иногда и искажать, процесс чтения и понимания текста. Это явление известно как «герменевтический круг», где пред-понимание влияет на понимание, но в данном случае оно становится порочным, поскольку не позволяет тексту говорить самому за себя, а подчиняет его уже существующей доктрине.

Он указывает на неточности в применении хадисов к толкованию данных аятов, а также на недостаточное внимание к лингвистическим и историческим аспектам аятов, изучаемых в коранистике. Подход М. Бигиева демонстрирует стремление к рациональному осмыслению Откровения, где разум (посредством лингвистического, исторического и контекстуального анализа) используется для очищения понимания священного текста от наслоений, противоречащих его сути.

Таким образом, анализ М. Бигиева представляет собой критическую работу, направленную на раскрытие методологических неточностей и предвзятости в существующих интерпретациях. «Такие предания, как появление Махди и второе пришествие Иисуса, передаются как подтверждение идеи о том, что в один из дней ислам исчезнет с лица земли. Эта идея, помимо свой ошибочности, полностью противоречит аятам Корана» [22, c. 94], – пишет богослов. Заявление об «ошибочности» идеи исчезновения ислама и ее противоречии Корану указывает на его убежденность в существовании объективной религиозной истины, которая может быть познана через правильную интерпретацию священных текстов, в отличие от заблуждений, порожденных искажениями.

В целом, анализ М. Бигиева представляет собой пример применения богооткровенного богословия (теология откровения) и рациональной теологии (естественной теологии) как диалектического единства двух необходимых и взаимодополняющих источников познания Бога. Этот метод стремится к очищению религиозной мысли от догматических искажений и методологических неточностей. Он демонстрирует, как междисциплинарный подход, основанный на рациональности, контекстуальном анализе и этической ответственности, может служить инструментом для реформирования религиозного понимания, делая его более соответствующим истинному духу священных текстов и менее склонным к порождению конфликтов и нетерпимости.

Заключение

Татарская богословская мысль эпохи модернизма, остро реагируя на внутренние кризисы традиционного ислама, предприняла критическую демаркацию между акыдой – неоспоримым, текстообоснованным ядром веры – и калямом как человеческим, дискурсивным усилием, склонным к схоластическим излишествам и потенциально ведущим к догматическим отклонениям. Эта дифференциация есть не просто методологический прием, но глубокое философское утверждение о динамичном, критически осмысляемом характере теологического знания в противовес статичному догматизму.

Позиция татарских мыслителей относительно каляма является крайне важной. Они не отвергают калям и философию как таковые, но критикуют «существующее понимание каляма», которое «порождает разногласия, обвинения в неверии (такфир) и фанатизм». Критика здесь направлена не на сам инструмент (калям как рациональную теологию), а на его некорректное или деструктивное применение.

В конечном итоге целью было не отвержение рациональности, но установление строгих границ для ее применения, чтобы сформировать интеллектуально живую и этически ориентированную веру, укорененную в первоисточниках – в Коране и Сунне. Такой междисциплинарный подход стремится обеспечить целостное развитие человека и общества, где вера стимулирует как разумный поиск истины, так и нравственное совершенствование.